Небольшой, но по-настоящему волшебный и таинственный. Серебристый в лунном свете. Каждая проведенная здесь минута удивительна. Ты попадаешь сюда и не знаешь, куда идти, но голубоватые эльфийские огоньки указывают путь. Они плывут вдоль троп, замирая лишь иногда. Тишина и покой. Следуешь за бледными чужими переливами, вдыхая ароматы начала осени. Ненароком замечаешь густые темные заросли, почти слившиеся с чернотой ночи, золотистые светлячки облепили растение. Вдали слышен неясный шум. Пытаешься угадать, что напоминает тебе этот звук. Всплеск радужной форели в хрустальной озерной воде? скорее, водопад - среди нескольких поросших мхом валунов пробивается тонкая, но мощная струя. Она - энергия и поэзия. Она - центральное место этого мира духов и ирреального. Почти каждый вечер бываю здесь. Скромный садик, зажатый между четырьмя 16-этажными коробками, с многочисленными, спешащими от метро жителями спального района, вынужденными освещать себе дорожки мобильниками, и курить, усевшись на кривые яблоневые стволы. Моча льется всегда неожиданно.

С каждым уикендом пополняется наш дачный запас мужчин. Уже которое воскресенье подряд по небу плывут облака в форме сердечек, а в воздухе стоит дух сочувствия и понимания. Надо сказать, что до недавнего времени перевес женщин всех возрастных и весовых категорий на улице был безусловным, но, видимо, в связи с кризисом наметилось тяготение к балансу. Что ж, это объяснимо. Мужчины перестали шататься по клубам и барам, перестали таскаться на охоту в Кению и Уганду, отсутствие денег вернуло их к таким простым и естественным вещам, как домашний уют и семейное счастье. Никто из бывших охотников и завсегдатаев клубов не выглядит великосветски, но в каждом есть изюминка. Один похож на Алексея Петренко, другой – невероятно талантливый, но пока не признанный молодой художник, третий приезжает на джипе БМВ, четвертый активно орудует косилкой и секатором. Да, велика сила женской интуиции! Наши соседки – отнюдь не елены троянские – провели убедительнейшие военные маневры, прикинулись беззащитными, перестали обжираться углеводами и результат налицо. Домашний кризис на двух соседних участках преодолен.

"Все книжки об одном и том же. О любви. Даже курочку Рябу любили баба и дед".

Орловская губерния Елецкий уезд село Х. Здесь при церкви учится младший сын местного купца. Отец уже несколько лет, как отошел от дел - лежит дома парализованный. Из сельской школы мальчик поступает в Елецкую гимназию. В первом же классе оставлен на второй год с приговором: «безнадежен по малоспособности». В 12 лет совершает побег в «Азию». Неудачно. Его возвращают. Отныне он – предмет всеобщих насмешек. Единственный, кто защищает мальчика, учитель географии Василий Васильевич Розанов. Года через два именно его оскорбит неудачливый гимназист, за что и будет исключен из учебного заведения – «с волчьим билетом». Чтение нелегальной литературы, житье у дяди – крупного промышленника, сдача экзаменов экстерном, поступление в рижский Политехнический на агрономическое отделение химического факультета. Год тюрьмы, но отнюдь не за сочувствие марксизму. Лейпцигский университет. Возвращение в Россию и первые произведения: «Как удобрять поля и луга» (1905), «Картофель в полевой и огородной культуре» (1908). Это - Михаил Пришвин.

Он снова позвонил. Он звонит регулярно - раз в два-три месяца по мобильному - и нарочито бодрым голосом, плохо маскирующим усталость, спрашивает, как у нас дела, что нового. В такие моменты у него слегка подергивается левое веко, но стоит ему посмотреть в зеркало заднего вида, тик прекращается. Иногда я с ним встречаюсь, он подвозит меня откуда-нибудь в очередной модной машине. Мы никогда не переходим с ним некоторых границ, не лобзаемся в щечку при встрече, не шутим на тему количества потомства друг у друга и т.д. С каждым годом он говорит медленнее, а выглядит респектабельнее. Это тот человек, которому можно рассказать все, что угодно, на него можно вывалить любые проблемы. Он обсуждает со мной работу, образование детей, отношения с окружающими. Он слушает ровно столько, сколько ему поверяешь, не задает лишних вопросов и не копается в подробностях. Часто что-то советует и всегда толково. Очень долго он казался мне интеллигентом высшей пробы, галантным кавалером прошлого. А недавно я вдруг стала осознавать, что возможная причина его внешнего рыцарства – хроническая усталость и равнодушие ко всему. Он совершает какие-то поступки и звонки, потому что его жизнь должна быть ими заполнена. Он говорит какие-то слова, потому что их надо сказать. Он очень умный и внешне невероятно благополучный, но после общения с ним остается странный осадок. Из наших разговоров следует, что я должна была бы ему завидовать, а он меня жалеть, потому что жить более бестолково, с его точки зрения, вряд ли возможно. Но получается все наоборот. Однажды он сказал, что хотел бы жить так, как мы с мужем, а вот я ни за что не поменялась бы с ним.

Приезжает моя сестрица из Европы и начинает нас (местных жителей) корить. Какие мы, дескать, мрачные, хмурые, нелюдимые. На улицах никто не улыбнется. Спросишь, как дела, вываливают на тебя весь свой негатив. А какими мы должны быть? Вот родился ребенок, исполнилось ему 8-10 месяцев. Мама с папой книжку первую купили – Агния Барто «Стихи» - и начали грузить. «Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка…» Что закладывается в сознание младенца? Могут бросить и никто не поможет слезть со скамейки. Добро бы, одно такое стихотворение. Но тема одиночества и брошенности на произвол судьбы проходит красной нитью по всей книге: «Идет бычок качается, вздыхает на ходу…». Да, доска кончится, он упадет и ни один не протянет ему руку помощи. И вот эта обреченность, осознание того, что именно так все и будет, убивает меня больше всего. Читаем еще: «Наша Таня громко плачет…» Даже фальшиво-бодрое «не утонет в речке» не в состоянии изменить остроты детского горя. А дальше? «Спать пора. Уснул бычок…» Начало стихотворения кажется безмятежным, но это – иллюзия. Слон спать не хочет, он шлет поклон слонихе, оторванной от него, оставшейся среди трущобных миллионеров Индии. Или вот стихотворение про кота, которого дети мучили, пытаясь запихнуть в кузов маленького грузовичка. Он вырывался, бился в конвульсиях, орал дурным голосом и, наконец, убежал (что, кстати, странно – ему должны были отрезать ножки, как зайчику, побывавшему под трамваем). И автор этому чудесному спасению не рад, автор вздыхает: опрокинул грузовик, блин. Переворачиваем страницу. «Левой, правой! На парад идет отряд!» Кто не в теме, это - стихотворение про барабан. Стоит ли говорить, что в итоге «барабан уже дырявый!». Герои Барто – несчастная девочка Сонечка, которой объявили бойкот, Танюша, объевшаяся конфет, Андрюшка, лизавший с голоду башмак и т.д. 12-страничная книжица заканчивается текстом про козленка. Здесь автор как бы хочет слегка оправдаться: «У меня живет козленок, я сама его пасу…» Мол, он не брошен, не подумайте. Даже садик у него зеленый есть. Но вот беда, козленок заблудился. Он истерически мечется по саду и забивается под лопухи, думая, что именно сейчас ему оторвут лапу, как герою стихотворения «Мишка». Но писательница успокаивает читателей: «Он заблудится в саду, я в траве его найду». У читающего папы прямо камень с души свалился. Уф! Мама прослезилась. Но младенец так легко не может отойти от кошмаров. Он плачет все ночь, он не спит днем, он боится темноты. Он вырастает угрюмым неврастеником. Ему не приходит в голову улыбаться на улицах. Самое большее, на что он теперь способен, тихонечко саркастически посмеиваться, читая своим собственным детям о зайках, мишках и котах.

Почти три недели мы ждали их из лагеря. Строили совместные планы на август. Приезжают, расшвыривают вещи и сообщают, что завтра собираются пойти на "Гарри Поттера".
- Отлично, - говорю.
- С друзьями, - добавляют.
- А как же мы с папой? Мы специально ждали вас, чтобы все вместе...
- А вы с папой сами сходите, вдвоем.
Как быстро мы стали им не нужны.

Июльский полдень – высшая точка лета. Концентрация всего, чего ждешь с ноября. Воздух густой, как сдобное ароматное тесто. Лень перестает быть пороком. Сейчас это добродетель. Она есть в «ку-ку» и в постукиванье дятла, даже белка перепрыгивает с дерева на дерево как-то вяло, будто замедленно. Брать книгу в руки просто страшно, наваливается дремота и на меня, и на «Короля Карла», и на самого Мериме. Несколько взбодриться заставляют практические дела и мысли о зиме. Итак, занимаюсь вареньем. Нельзя сказать: «лениво варю варенье», скорее: «варенье лениво варится». В белой кастрюле с фиалками – абрикосовое, в просто белой с по краю отбитой эмалью - вишневое. Пенки снимаю в одно блюдечко – они постепенно проникают друг в друга: вишнево-красное в золотисто-рыжее, солнечно-желтое в розово-винное. Медленно лизнешь деревянную ложку – уловить, где кончается вишня и начинается абрикос, невозможно. Дунуло розой и липой. Эти запахи проникли в тебя и стали чем-то единым с абрикосом и с вишней, с Карлом и летящей белкой. Закрываешь глаза, слышишь жужжанье и стрекотанье, но отличить одно от другого не можешь. Смешиваются слова и мысли. Июль на дворе.

- Девушка, вам не подойдет десять. Очень много! Возьмите восемь! Даже и это не для вас. Можно было бы шесть, но таких сейчас у нас нет. Берите восемь и не спорьте. Десять – для мужчин.
- А может быть я для мужчин беру?
- Берете-то Вы для мужчин, а носить сами будете.
Она попала в самую точку. Надежды на то, что это будут носить мои мужчины нет никакой.
- Как Вам кажется, красную или синюю?
- Синяя-то посимпатишней, - вмешивается продавщица из другого отдела, которая как бы занимается проблемами моего мужа. Видно, все это время она внимательно слушала наш разговор. Его трудно вывести из себя, но тут он начинает сердиться:
- Девушка, Вы - консультант или нет?
- Я – продавец. Скажите, что надо, я Вам продам.
Он оборачивается ко мне:
- Ты не помнишь, как оно называлось? Нитрофоска?
- Не-а, - отвечаю, лениво отрываясь от красно-белой.
- Бери синюю на десять и пошли, - командует муж.
Пробиваю красную на восемь и мы уходим.
Он занят куда более важными мыслями, чем выбор лейки: огуречная рассада оказалась не самоопыляющейся, а насекомых в нашем парнике мало. Теперь придется вручную с женских на мужские цветки переносить пыльцу.

Сначала мечтаешь куда-нибудь ненадолго сбежать. Потом постепенно свыкаешься с состоянием "мы-нас", перестаешь представлять себя без них. Но теперь они мечтают куда-нибудь тебя отправить хотя бы на полдня:

- Ты не хочешь съездить с папой в Москву?
- Это всего лишь день! Конечно, мы справимся!
- Пройдись по магазинам, тебе же нужны летние туфли.
- Ты ведь давно собиралась встретиться с тетей Мариной...
- МАМА! ИНОГДА ЛЮДЯМ НАДО ОТДЫХАТЬ ДРУГ ОТ ДРУГА!

Пришел рабочий Миша - почистить колодец. Около него толкутся наши дети (всегда приятно посмотреть, как другие работают). Он любит детей - у самого пятеро. Миша рассказывает моим про змей, которые живут в его деревне в горах далекого Таджикистана. Они потрясены. Починка колодца закончилась, Миша подходит ко мне: "Мне так понравилась ваша семья. Редко русские дети бывают такими дружными. Вы, наверное, тоже таджики". Я почти прослезилась, а денег таджик Миша брать не стал. Насос, правда, снова сорвало на следующий день. Но Миша - такой приятный человек!

Вот он и наступил. Долгожданный, пятидесятишестидневный и оплачиваемый. До первого сентября не будет 5А (русский язык и литература), 6А (русский язык и литература) и 7А (русский язык, литература и классное руководство). Не будет педсоветов, советов школы, родительских собраний и планерок. Встала сегодня в 11.00, завтракали в 12.00. Почувствовала в себе почти задавленные ростки чадолюбия.

Золотистый павлин на столе. Стоит и занимает место, отвлекает. С него надо сдувать пыль. Раздражает. Переставляешь. Но и тут он опять ни к чему. Не вдруг, а скорее случайно обнаруживаешь, что он куда-то пропал. Дети утащили или сам улетел. Не знаю. Некоторое время о нем не думаешь. Потом случайно хватишься его, но так, без ностальгии. Проходит год или два. И снова вспомнишь про того абсолютно бессмысленного павлина. Но сейчас он был бы историей: стоял здесь всегда. Кажется, это бывает и с человеческими отношениями - бесполезными и исторически важными.

Почему-то подведение итогов у меня регулярно случается в мае. Какой-то личный годовой круг. Сменила две профессии - вторая понравилась больше. Стала вдруг ниже дочери. Вспомнила, что у глаголов совершенного вида нет настоящего времени. Получила в многодетном заказе к Новому году от Правительства города Москвы чай с названием "Штрафбат" (4 пачки). Название настолько многозначно, что заваривать это страшно. Но главное ведь тут то, что приобщилась к реальному эксклюзиву! (Бывает, правда, круче: моя подруга с пятью детьми получила от того же правительства 5 шерстяных одеял. Когда она открыли пакет, оттуда выпала красочная открытка с текстом: "Тебе, защитник Москвы! 1943-2008!"). Дважды побывала на мюзиклах. Начала общаться с родным папой после десятилетнего перерыва. Поразилась апрельскому Киеву. Почти перестала предъявлять претензии окружающим. Поняла, что жить можно гораздо скромнее. В очередной раз оценила мужчину, который рядом. Полюбила Пришвина. Наконец-то научилась делать фонетический разбор слова. Снова ношу лиловый.

Ждешь выходных, что-то планируешь, а в итоге оказываешься в одиночестве, без улетевшего хрензнаеткуда мужа, с детьми, их хорами, выпускными и вступительными экзаменами. Наш пятничный ужин обычно бывает продуман заранее. но сегодня всех ждала гречневая каша с молоком. поздно, почти ночью, мне вдруг захотелось теплой вареной курицы - без всяких соусов и прочей фигни. отковырнула кусок белого мяса из кастрюли со свежим бульоном, в холодильнике нашелся последний малосольный огурец и свежий зеленый лучок. красное вино, воркование телевизора и осознание того, что до конца года осталось 9 учебных дней, помогли создать картину "Она и простое женское счастье".

"Алло. Прости, пожалуйста..."
"Блин, этот козел, вообще не в курсе, что значит помеха справа?"
"Ага. И ты меня."
"И что теперь, я не могу в магазин с сумкой зайти? Ах, камера хранения... А жалобная книга у вас далеко?"
"А ты? Прощаешь?"
"Елки-палки, они сегодня сговорились что ли испытывать меня на прочность. Это не кофе, это - холодная бурда. Я не хочу капучино, я не пью сливок, это вредно, непостно, многокалорийно и вообще идите в жопу, полчаса тут торчу..."
"И я!"
"Да, дорогой. Ага. Мы живем в дико агрессивном городе. У нас все какие-то нервные. Новая Зеландия. Да, тема..."
"Слушай, сколько можно болтать по телефону. Невозможно дозвониться..."
"Алло, да. И тебя. За все. Разумеется..."
"Где у вас контурные карты? Начальный курс географии для пятого класса. Что значит география только в шестом? Что значит магазин закрывается... Я не выйду отсюда, пока не куплю!"

Время "даров волхвов" прошло давным-давно. На Рождество мы ждем от Дедушки чего-нибудь для семейного употребления. В этот раз он принес фондюшницу. Классная штуковина! Все вместе жарили мясо в кипящем масле. Дети с друзьями топили шоколад и макали туда банан и чернослив. Вдвоем поздно ночью ели сырное фондю. Нежный сладковатый сыр, нотка вишни благодаря киршу и чуть-чуть мускатного ореха. Сочетание подчеркивает холодное розовое. Здесь нет разделения на процесс приготовления и собственно потребления еды. Все связано, все делается только вместе. Он натирает котелок долькой чеснока. Затем идет черед сыра. Накалываешь на вилочку кусочек сладкого перца или виноградину и опускаешь в вязкую массу. Это предвкушение вкуса - приятнее всего. Удовольствие тянется. Фондю, даже самое вкусное, нельзя запихнуть в себя быстро. Его не съешь больше, чем нужно. Его ровно столько, чтобы насладиться, но не разочароваться. Разговор иссякает. С фондю не сочетается совместное обсуждение планов на выходные и уж тем более мое, обычно монологическое, перемывание косточек друзьям. Этот словесный поток не нужен. Перебрасываешься редкими фразами о том, что надо уменьшить фитиль или добавить чуточку белого перца. А потом новая полоса уютного молчания. Сосредоточенно погружаешь гренок в сыр и ловишь себя на мысли, что еще не утратил способности серьезно относиться к простым вещам.

Родители должны вот-вот вернуться из театра. Мы стоим у телефона и ждем, возьмет она трубку или нет. У брата на физиономии написано восхищение от удачно проведенного вечера, выражение лица сестры скорей конфузливое, у меня - вполне деловой настрой. Конечно, она в это время уже спит. Конечно, она не забыла вставить в уши затычки. Но нет, трубку сняли и знакомый голос медленно говорит "алло".
- Бабушка, ты только не волнуйся. Это я, - произношу энергично, но почему-то шепотом.
- Ася, ты?
- Бабушка, родители в театре. Помоги нам!
- Асенька, что случилось?
- Мы подрались...
Ой, зря я это сказала...
- Вы живы?
Она хватается за сердце. Ее надо срочно успокоить.
- Да-да, бабушка. Дело не в этом. Мы кидались подушками. Когда я кидала свою, Вера открыла окно, она туда улетела...
- Верочка?
- Нет, конечно! Бабушка, ну как ты не понимаешь! Подушка! Улетела на улицу! Я не могу за ней сходить, они нас заперли. Сходи за подушкой, пожалуйста, а завтра утром я к тебе за ней приду...
- Аська, ты с ума сошла. Я уже лежу...
- Бабулечка, ну что тебе стоит, накинь куртку и сходи!
Я знаю, что бабушка мне не откажет.
- Она во двор улетела или на реку?
- На реку. Только это еще не все. Она застряла на дереве. И мы кинули в нее лейку с водой. В общем, она валяется под деревом. Мокрая. Ты ее просуши.
- Ладно-ладно, не волнуйся.
- А может она еще и порвалась, посмотри там...
- Ну, Аська! Ты меня уморишь...
Бабушка начинает слегка раздражаться, но внезапно вспоминает о самом главном:
- А как же ты утром придешь за ней? Что ты им скажешь?
- Ну скажу, что ты что-нибудь нам испекла, и хотела вечером занести, а дверь была заперта, и ты попросила, чтобы я утром к тебе зашла и взяла.
- И что?
- Ну испеки что-нибудь утром, рогалики, например.
- Ох... Ну ладно, испеку. Ты только не проспи сама-то.
Мы стоим у окна и смотрим, как из соседнего подъезда мелкими шажками, прихрамывая, выходит наша бабушка. На плечи накинута желтая курточка. Она сосредоточено идет на поиски подушки. В замочной скважине шуршат родительские ключи, щелкает язычок. Мы уже спим.

Утром 31 декабря раздался телефонный звонок и я стала школьной училкой литературы и русского. Во вторник надо рассказать шестиклассникам о "Железной дороге" Некрасова и несклоняемых существительных, а в среду - семиклассникам о наречиях и стихах в прозе Тургенева. Хуже этого может быть лишь пятничный классный час в том же 7-ом, где я - классный руководитель.

Последнее время являю собой нечто, очень напоминающее Катерину Ивановну, которая ночами стирала ветхие детские сорочки. Изможденная, со впалыми щеками, пишу два доклада - один про Мусоргского ("Картинки с выставки"), другой про Даргомыжского ("Русалка"). С нездоровым румянцем, нервно моргая, шью плащ для спектакля "Звездный мальчик". Исколотыми морщинистыми пальцами плету венок из лаврушки для новогоднего праздника по древнегреческим мифам (тога сделана прошлой ночью). Харкая кровью и щурясь на лучину, рисую дождевых червей и контрольную по сольфеджио. В углу Мармеладов читает вслух "Остров Сахалин". Он в тряпье.